Не знаю, грустная ли фигура Гаврилы при произношении французской фразы была причиною, или предугадывалось всеми желание Фомы, чтоб все засмеялись, но только все так и покатились со смеху, лишь только Гаврила
пошевелил языком. Даже генеральша изволила засмеяться. Анфиса Петровна, упав на спинку дивана, взвизгивала, закрываясь веером. Смешнее всего показалось то, что Гаврила, видя, во что превратился экзамен, не выдержал, плюнул и с укоризною произнес: «Вот до какого сраму дожил на старости лет!»
Вся прислуга Багровых, опьянев сначала от радости, а потом от вина, пела и плясала на дворе; напились даже те, которые никогда ничего не пивали, в числе последних был Ефрем Евсеев, с которым не могли сладить, потому что он всё просился в комнату к барыне, чтоб посмотреть на ее сынка; наконец, жена, с помощью Параши, плотно привязала Евсеича к огромной скамейке, но он, и связанный, продолжал подергивать ногами, щелкать пальцами и припевать, едва
шевеля языком: «Ай, люли, ай, люли!..»
Неточные совпадения
Когда прибегнем мы под знамя
Благоразумной тишины,
Когда страстей угаснет пламя
И нам становятся смешны
Их своевольство иль порывы
И запоздалые отзывы, —
Смиренные не без труда,
Мы любим слушать иногда
Страстей чужих
язык мятежный,
И нам он сердце
шевелит.
Так точно старый инвалид
Охотно клонит слух прилежный
Рассказам юных усачей,
Забытый в хижине своей.
Слушая то Софью Васильевну, то Колосова, Нехлюдов видел, во-первых, что ни Софье Васильевне ни Колосову нет никакого дела ни до драмы ни друг до друга, а что если они говорят, то только для удовлетворения физиологической потребности после еды
пошевелить мускулами
языка и горла; во-вторых, то, что Колосов, выпив водки, вина, ликера, был немного пьян, не так пьян, как бывают пьяны редко пьющие мужики, но так, как бывают пьяны люди, сделавшие себе из вина привычку.
Утверждали и у нас иные из господ, что все это она делает лишь из гордости, но как-то это не вязалось: она и говорить-то ни слова не умела и изредка только
шевелила что-то
языком и мычала — какая уж тут гордость.
— Чтоб у тебя
язык вспух, не
пошевелить бы тебе его, не поворотить!
Князь воротился и глядел на нее как истукан; когда она засмеялась — усмехнулся и он, но
языком все еще не мог
пошевелить. В первое мгновение, когда он отворил ей дверь, он был бледен, теперь вдруг краска залила его лицо.
Глазам Кули представилась черная африканская голова с кучерявою шерстью вместо волос. Негр лежал, широко раскрыв остолбеневшие глаза. Он тяжело дышал ускоренным смрадным дыханием и
шевелил пурпурным
языком между запекшимися губами.
Дедушка уже без
языка и никого не узнает; хочет что-то сказать, глядит во все глаза, да только губами
шевелит…» Новый, еще страшнейший образ умирающего дедушки нарисовало мое воображение.
А у нас дома ничего нет, стало быть, и глядеть не на что, и
язык не из-за чего
шевелить.
Наденет одно платье, встанет перед зеркалом, оглядит себя сперва спереди, потом сзади, что-то подправит, в одном место взбодрит, в другом пригнетет, слизнет
языком соринку, приставшую к губе,
пошевелит бровями, возьмет маленькое зеркальце и несколько раз кивнет перед ним головой то вправо, то влево, положит зеркальце, опять его возьмет и опять слизнет с губ соринку…
В согласность с этою жизненною практикой выработалась у нас и наружность. Мы смотрели тупо и невнятно, не могли произнести сряду несколько слов, чтобы не впасть в одышку, топырили губы и как-то нелепо
шевелили ими, точно сбираясь сосать собственный
язык. Так что я нимало не был удивлен, когда однажды на улице неизвестный прохожий, завидевши нас, сказал: вот идут две идеально-благонамеренные скотины!
Инвалид был умнее его и ни во что не вмешивался, а если и случалось ему
шевелить когда
языком, то не более как из приличия, для очистки совести.
Сухобаев молча исподлобья смотрел на Никона и,
шевеля тонкими губами, порою обводил их острым концом
языка. Улыбался он редко, быстро исчезавшей улыбкой; она не изменяла его холодного лица.
Держа в руке, короткой и маленькой, как лапа ящерицы, кусок чего-нибудь съедобного, урод наклонял голову движениями клюющей птицы и, отрывая зубами пищу, громко чавкал, сопел. Сытый, глядя на людей, он всегда оскаливал зубы, а глаза его сдвигались к переносью, сливаясь в мутное бездонное пятно на этом полумертвом лице, движения которого напоминали агонию. Если же он был голоден, то вытягивал шею вперед и, открыв красную пасть,
шевеля тонким змеиным
языком, требовательно мычал.
— Да ты-то, ты-то, что думаешь! Чай, не цепями у тебя
язык скован —
шевели!
— Умираю! — хрипел старик, отделяя каждое слово паузой, едва
шевеля пересмякшими губами и облизывая их сухим
языком.
Стали над ним: он все еще помаленьку дрожал и трепетал всем телом, что-то силился сделать руками,
языком не
шевелил, но моргал глазами совершенно подобным образом, как, говорят, моргает вся еще теплая залитая кровью и живущая голова, только что отскочившая от палачова топора.
Никон ничего не ответил, и Семен, не обижаясь, весело продолжал копать. За полгода жизни у Ивана Порфирыча он стал гладкий и круглый, как свежий огурец, и легкая работа не могла взять всех его сил и внимания; он быстро долбил, подкапывал и бросал, и с ловкостью и быстротой подбирающей зерна курицы собирал рассеянные крупинки золотистого песку,
шевеля лопатой, как широким и ловким
языком. Но яма, из которой еще накануне брали песок, истощилась, и Семен решительно плюнул в нее.